• Суббота, 25 марта 2017 г.
  • Именины: Māra, Marita, Mārīte, Mare
В Риге 0°C, -- ветер 0м/с

Эксклюзив«Меня спросили: почему бы вам не взять французское гражданство?»

Рекомендовать

| Культура

Художник и куратор Шалва Хаханашвили, живущий во Франции, привез на ярмарку Art Riga Fair 2015 коллекцию фото- и видеоработ парижских авторов самых разных национальностей, объединенных проектом «Караван-сарай». Он инициировал это движение, в рамках которого уже прошли выставки в Париже, Салониках, Стамбуле, Баку, Тбилиси и Вильнюсе, чтобы объединить современных художников Востока и Запада. Два с половиной десятилетия назад Шалва успешно строил художественную карьеру и играл панк-рок в родном тбилиси, а сегодня является патриотом Франции. Rus.Lsm.lv разговорился с ним об эмиграции и иммигрантах.

— Как вы попали в Париж?

— Это долгая история. В начале 90-х нескольких молодых талантливых художников из бывшего СССР — меня из Грузии, Леонарда Лагановскиса из Латвии, еще несколько человек из России приглашала в Берлин искусствовед, критик, промоутер Барбара Штраке. Мы жили там подолгу, получали стипендию. Потом жизнь у каждого сложилась по-разному. Но тогда мы были молоды, у нас все было впереди, и мы даже не представляли, куда мы перемещаемся — потому что все наши экспериментальные новаторские проекты, которые каждый осуществлял в своем углу, вдруг выплеснулись на международную арену.

— Да, советское искусство вдруг вошло в моду. К нам с Запада стали ездить коллекционеры, составители энциклопедий…

— Я думаю, что тогдашние галеристы, искусствоведы, кураторы из Западной Германии были особенно заинтересованы в том, чтобы показать новаторские идеи молодого поколения из бывших советских республик: с одной стороны, художников объединяла какая-то общая нить, с другой, каждый из них мог продемонстрировать и свою культурную, этническую уникальность.

— И художники из экс-СССР стремились переселиться на Запад.

— Я не искал переезда. Думаю, повернись жизнь по-другому, и Леонард тоже остался бы в Берлине, но, видите, он вернулся. Просто, когда меня пригласили по второму или третьему кругу в Берлин, я познакомился там с француженкой, и мы захотели жить вместе. Я собирался делать художественную карьеру в Тбилиси, стал основателем первого центра современного искусства, у меня было много друзей, такой общий фронт, мы все были энтузиасты, мы занимались культурной политикой, хотели усовершенствовать то, что не успели сделать в последние годы перестройки.

В Грузии в 80-е художникам выдавали художникам мастерские, выделяли стипендии, вручали премии, создавали возможности выставляться. В 1989-м я участвовал в первой выставке современного искусства в Грузии, а в 1990-м мне в Доме художника устроили персональную выставку. Я едва вышел из-за парты, но кто-то приметил, поддержал, оказал доверие.

То, что случилось потом, я называю контрреволюцией, направленной не только против нас, мечтавших о переменах, но и против всего общества. Межэтнические, административные, межгосударственные конфликты переросли в вооруженные столкновения, раскалывались общины, семьи.

Но я уже наблюдал и переживал это со стороны. Тогда я, возможно, остался в Берлине, потому, что хотел переждать, поразмыслить, но я никуда не собирался эмигрировать, и многие мои друзья сегодня уважаемые в Грузии художники. Однако здесь сыграла роль моя личная история.

— Ваша жена не захотела переселяться в Тбилиси?

— Вот именно! Она доктор наук, занимается атомно-молекулярной физикой и в тот момент получила место в Парижском университете. Я поддержал ее карьеру, потом у нас родилась дочь, и все эти события практически исключили мое возвращение. Я продолжаю жить грузином во Франции. Некоторые журналисты мне говорят, что мои работы не грузинские. Я считаю, что они очень берлинские, очень парижские, особенно если посмотреть на черно-белые композиции, они хорошо передают и мою личную траекторию, индустриальный пейзаж, который всегда присутствовал в моей жизни: мой отец работал в железнодорожной системе, поэтому символично, что я нахожусь на ярмарке Art Riga, который проходит в Железнодорожном музее.

— В Париже вам пришлось все начинать с нуля?

— Наоборот, в моем становлении мне помог берлинский период. Я стал там представителем грузинского искусства на Западе и одновременно европейским художником. Одна из моих кураторов сказала мне, что важно сохранить исходную культурную платформу. На выставку я привез композиции на тему городских пейзажей Парижа, Санкт-Петербурга, Стамбула, Лиссабона, но у меня есть и большая серия тбилисских работ. Я делаю фотоколлажи, отдавая дань тому, с чего начинал: Пиросмани, Малевичу, братьям Зданевичам, Родченко, всем тем, что стоял у истоков русского советского искусства, которое пропустило сквозь себя и грузинское искусство. Мне близка дюссельдорфская школа фотографии, в ней снимки фронтальны, нет перспективы, кадр не искажается. Однако я в моих работах соедняю эти две практики — перспективу Родченко и дюссельдорфскую школу фотографии.

— Я знаю, тогда в Берлине была интернациональная художественная среда.  

— Да, мы с моим близким другом Сергеем Воронцовым устраивали не только совместные выставки, я еще принимал участие в его музыкальной группе «Унтервассер». Приезжали Олег Кулик, Авдей Тер-Оганян, всех и не вспомню. Кто вернулся на родину, кто, как Мироненко, отправился дальше (Владимир Мироненко, московский концептуалист, член группы «Мухомор», уехал в Париж — М. К.). Люди приезжали в Берлин, получали возможность выставиться, были замечены западными искусствоведами, кураторами, журналистами и во многих случаях преуспели потом на родине или в эмиграции.

Очень многое было сделано в направлении пиара, хотя в то время мы об этом мало говорили:

художники, выставившись в Берлине, получали своеобразный знак качества, признание у себя через заграницу.

— Когда закончилась ваша прошлая история с московскими концептуалистами  и началась нынешняя, с «Караван-галереей»? Вы все живете в Париже по соседству?

— Это происходило параллельно. Цель ассоциации «Караван-сарай», благодаря которой я попал и в Ригу (нас заметили на ярмарке Art Vilnius) — помощь в организации выставок художникам из Восточной Европы на западе и наборот, западноевропейским художникам на востоке. На ярмарке Art Riga представлены выходцы из разных стран. Марина Черникова занимается видео-артом, живет в Амстердаме. Белка Лассер на самом деле Мосешвили. Жак Крен – француз. Алекс Перрет из Испании путешествует по Латинской Америке, он очень латинский фотохудожник, у него разные композиции, но я выбрал его поездку в Индию, она больше соответствует концепции урбанистического пейзажа, которые я привез в Ригу. Аннетт Турильо-Дюбуа, француженка, родилась в Венесуэле и живет в Париже. Из Венесуэллы также Педро Моралес и Карим Борхас, которому отец в шутку дал мусульманское имя, брата его зовут Исмаил, но это обычная католическая семья. Алиска Лахузен — художница польского происхождения со швейцарским паспортом, парижанка. Это неполный перечень. Естественно, среди моих коллег есть и французы, даже большинство. Вот фотограф Бруно Фурнье, занимается коллажами. Он каждый день работает над человеческим телом, фотографирует моду, индустрию красоты. И так, говорит он мне, я от всего этого устаю, что прихожу вечером и их режу.

Насколько это банально ни прозвучало бы, сосуществование разных культур, этнических и идеологических платформ дает возможность всем этим практикам осуществиться вместе в закрытом пространстве, будь то город или дворик.

Действительно, среди этих авторов есть трое моих соседей, потому, что мэрия, признав наши заслуги перед Францией, выделила нам мастерские. Имел бы я мастерскую, живя в Тбилиси, Москве или Берлине? Большой вопрос. Но Париж продолжает притягивать талантливых людей в самом начале их карьеры, это удивительная история.

— Когда вы переехали в Париж?

— В 1995 году. Мастерскую я получил в 2000-м, примерно тогда же, когда и французское гражданство. Однажды,

во время продления вида на жительство меня прямо спросили: «Почему вы хотите сделать это второй раз? Напишите лучше заявление на гражданство.

Вы женаты, преуспеваете, работаете между Францией и остальной Европой, у вас дочь». И, может быть, я тогда впервые задумался о том, что пора принимать решение: здесь я живу, во Франции, или там, в Грузии. Мне показалось, что где моя семья, где дочь, там я и живу.

Возможно, гражданство – это формальность. У меня никто не отберет никогда ни мою культуру, ни мою национальность, ни опыт предыдущих поколений.

Но эта французская открытость, толерантность сыграли решающую роль. И она продолжает взрастать во мне и дает мне силы работать с таким международным контингентом. В общем, я интегрированный человек, у меня все хорошо складывается, и я знаю, кого благодарить за это. Я очень переживал в ноябре, когда в Париже произошли террористические нападения. Вся нация скорбит.

— Скажите, напряжение в обществе росло, были какие-то ожидания?

— Разговоры, конечно, были, но скорее спекулятивного толка. Конечно, случившееся показывает, что в большом сообществе алжирских, марроканских и других, не христианско-европейских, французских граждан существовал разлом, щель, в которую устремились террористы. Где-то была допущена ошибка,

мы упустили не первое поколение пришельцев, которое было благодарно стране, приютившей их, а их детей.

— Иммигранты первого поколения интегрированы лучше, чем их дети?

— Да. Дети владеют французским языком, социализованы и не могут не считать себя французами. И вы коренного француза не убедите в том, что новые сограждане — чужаки. Но они, наверное, в поисках каких-то корней, идентичности отдаляются, входят в конфликт с родителями, да и с самими собой, вообще со старым миром, Старой Европой, которая в самоуспокоении решила, что изобрела идеальное мироустройство. Мне кажется, проблема не в социальной и не в экономической интеграции, она гораздо глубже.

— Возросли ли правые настроения в обществе после терактов?

— Как раз наоборот. Когда первый шок прошел, несмотря на чрезвычайную ситуацию в городе, запрет собраний, манифестаций, все вышли на Площадь Республики. Они встали и сказали: это наш образ жизни, никто не может его у нас отнять. Полиция даже не пыталась их разогнать.

Никакими мерами остановить свободолюбивых французов невозможно. Но вы бы не увидели на улицах ни одного плаката, направленного против религии или энической группы. В этом и есть сила этой нации.

И еще одна характерная деталь: террористические акты произошли в 10-м и 11-м округах, где живут представители разных этнических меньшинств, и марроканцы, и евреи, и русские, и французы. Это символ мультикультурализма. Теракты были идеологически выверенными. Но никакого раздора в обществе не возникло. Никаких манипуляций справа или слева. Немедленно был объявлен национальный консенсус: все партии парламентские встали на одну позицию, в том числе и Ле Пен, и Меланшон (левый политик Жан-Люк Меланшон – М. К.), Олланд и Саркози, заключили гражданский пакт согласия до победы над внешним врагом.

Поймите, несмотря на то, что у подавляющего большинства террористов были французские паспорта, они не считают, что это дело рук их сыновей, они считают, что молодыми французами манипулировали, их организовали  извне…

Добавить комментарий

Ответить

Добавить комментарий можешь используя также паспорт Draugiem.lv или аккаунт в Фейсбуке!

Число оставшихся символов: 1000